Лучше поздно, чем никогда

  С  опозданием я познакомился с книгой В. Васильева "Лик черной
Пальмиры",  но,  как  говорится: "лучше поздно, чем никогда". По
поводу  отношения автора к Санкт-Петербургу уже высказано немало
теплых  слов,  выплеснуто  достаточно  эмоций. Теперь, когда все
баталии  позади, думаю, настало время спокойно проанализировать,
что  же  так  задело жителей Санкт-Петербурга (и не только их) в
этой книге.
  На  первый  взгляд,  все правильно, ничего не придумано. Автор
честно  описал  то,  что видел, то, что запомнил, то, что ему не
понравилось. Вот только...
  Ругать  Санкт-петербург было модно во все времена, и что важно
-  ругали  его  за  дело.  Да, всё правда, только правда, ничего
кроме правды… но не вся правда. И в этом-то все и дело.
Но почему же...

  Почему  не  вызывает  отторжения  "экскурсия" Масяни? Помните:
"…позвольте  вас  приветствовать  в  нашем прекрасном засеренном
городе..."?

Почему не коробят строки Зинаиды Гиппиус:

Твой остов прям, твой облик жесток,
Шершавопыльный - сер гранит,
И каждый зыбкий перекресток
Тупым предательством дрожит.
...
Нет! Ты утонешь в тине черной,
Проклятый город, Божий враг,
И червь болотный, червь упорный
Изъест твой каменный костяк.

Почему с упоением слушаются слова Юрия Шевчука:

Черный пес Петербург - я слышу твой голос
В мертвых парадных, в хрипе замков
Твои ноты разбросаны всюду как ворох,
Капли крови на черствых рублях стариков.

Черный пес Петербург - крыши, диваны,
А выше поехавших крыш пустота.
Наполняются пеплом в подъездах стаканы.
В непролазной грязи здесь живет чистота.

  И   почему   с  отвращением  до  тошноты  читаются  строки  В.
Васильева:

" - Да мерзко там стало. Как в Питере, прямо.
...
  Под  ногами  валялся  всякий  мусор  - окурки, обертки, клочки
газет. Перед выходом на Лиговский у вентиляционной шахты грелось
целое  сонмище  бомжей.  Тут же рядом два синюшных типа давили с
горла  дешевый  азербайджанский  портвейн,  а  чуть в стороне, у
неопрятного  забора,  натужно  блевала  увядающая  дама…  …Лайк,
перехватив его взгляд, усмехнулся и развел руками:
 - А чего ты хотел? Культурная столица!
...
  -  Не  подъезд,  а парадное, - перебил Арик. - Мы же в Питере.
Разве не видишь, какое все шикарное и торжественное?...
...
  -  Бдя,  -  Рублев  отчаянно потряс головой. - Но какая в этом
логика?  Если подряд идут квартиры пятнадцать, два, двенадцать и
пятьдесят три???
  -  При  чем  здесь логика? - удивился Арик. - Это же Питер. Не
ищи  логику  там,  где  ее нет, и где такие вот загаженные места
называют "парадными".

И так далее...

  Может   быть,   дело   в  соотношении  цели  и  средств?  Если
процитированные   ранее   авторы   использовали  образ  темного,
мрачного, грязного Петербурга для усиления передачи собственного
душевного состояния, то описываемая у Васильева грязь производит
ощущения  помоев  ради помоев. В чем-то эту догадку подтверждает
намеренное   игнорирование   автором   имени   города.  Название
Санкт-Петербург  встречается  в  повести всего 19 раз и только в
связке  с  официозом.  Во всех остальных случаях, кои я перестал
считать  после  первой  сотни,  используется нарочито упрощенное
"Питер"  и производные от него. Причем на протяжении книги автор
умудряется  превратить нейтрально-разговорное слово "Питер" чуть
ли не в матерно-уничижительное.
  Слова  "петербуржец"  Васильев, по-видимому, не знает или, что
скорее  всего,  не  использует  намеренно.  Зато через всю книгу
рефреном, как промывка мозгов проходит слово "питерец":

 "Молодое  питерское дарование в данный момент поднялось на ноги
и недоуменно озиралось посреди лужайки."

 "Турлянский знал эту чокнутую питерскую чародейку"

 "А  там  ведь  народ  обученный  и  натасканный,  не  питерским
обормотам чета"...

  Каждый   раз,   когда  нужно  уничижительно  или  презрительно
высказаться о каком-либо персонаже, к нему неизменно применяется
эпитет  "питерский".  К середине книги у читателя вырабатывается
уже  стойкий  рефлекс  на  это  слово.  Оно  меняет  свой смысл,
превращается    из   слова,   обозначающего   принадлежность   к
конкретному  городу  в прилагательное, негативно характеризующее
данный  персонаж,  предмет  или  явление. С художественной точки
зрения такое злоупотребление одним словом никак не оправдано, во
многих  случаях можно и нужно было обходиться другими эпитетами,
такими  как  петербургский,  местный и др. В большинстве случаев
существительным  "пиетрец" называется любой встреченный на улице
Петербурга  человек.  Казалось  бы,  в  русском языке существует
масса  способов  избежать  повторов,  назвав  встречного  просто
встречным,  прохожим,  человеком, мужчиной, мужиком, подростком,
стариком,  молодым  человеком,  и  так далее, но автор неустанно
долбит читателя: "питерец, питерец, питерец..."

  Что же получается? Грязь ради грязи. Помои ради помоев...

  А  кроме  этого  рефрена  в  повести по существу ничего и нет.
Можно  было  бы простить очерняющему город человеку все, если бы
он  действительно знал этот город до мелочей, но как выясняется,
знакомство  автора с Петербургом даже не поверхностное. Он пишет
о  вкусе  устриц  даже  не  по  рассказам  тех,  кто их ел, а по
черно-белому рисунку в Жизни животных.

  Начнем  с первого впечатления героев книги: "Питер встретил их
пасмурным  небом,  неприятным  моросящим дождичком и заплеванным
перроном".  Герои,  темные маги, приехали в Петербург на поезде.
На  какой  же  вокзал  их угораздило попасть, если на московском
перроны  вылизывают,  чуть  ли не языком к приходу и отправлению
"стрел"?  Они  приехали  неизвестным  дневным  поездом,  и  к их
приезду   перрон  успели  заплевать…  Не  иначе,  жители  города
почувствовали  приезд  темных,  и  весь  день  нарочно ходили на
вокзал  с  целью  как  можно  больше  наплевать под ноги дорогим
гостям...

  Темные   планируют   по   приезде   поселиться   в   гостинице
"Советская".  Уважающие  себя  темные  маги селятся не в Невском
паласе,  ни  в  Европейской, ни в Англетере, на худой конец, нет
они  выбирают  самую  рядовую  дешевую  гостиницу. Вероятно, это
единственная  гостиница,  о  существовании  которой  знает автор
книги, иначе трудно объяснить столь странный выбор.

  Прогулки   героев   ограничиваются  в  основном  Лермонтовским
проспектом, на котором стоит Советская, Фонтанкой, Невским и еще
несколькими весьма странно выбранными местами. Очевидно, в книге
приведен     исчерпывающий    список    "достопримечательностей"
Петербурга,  известных  автору.  Впрочем,  это  не  удивительно.
Сложно   что-либо  узнать  о  городе,  а  тем  более  запомнить,
пьянствуя безвылазно в гостиничном номере.

  Глупо  делать  какие-либо  предложения о существовании некоего
заказа  на эту книгу, по-видимому, автор действительно ненавидит
Санкт-Петербург,  что,  впрочем,  не мешает ему мило улыбаться в
лицо  и  пить  со  знакомыми  петербуржцами, на которых он вылил
столько  грязи,  что  любой  приличный  человек  в лучшем случае
отвернулся бы при встрече. Но петербуржцы в основной своей массе
- народ не злопамятный, они просто живут своей "подобной теченью
канала,  нетягучей жизнью", толкуя о делах дня, точь в точь, как
тот слон, которого водили по улицам в известной басне.

  Эх,  Моська,  то  есть,  Воська...,  тьфу, прошу прощения:
  Эх, Воха...